***

А мы-то думали — время лечит, и забывались, пускались вскачь, латали течи, слагали речи, и жизнь летела быстрей картечи, а оказалось, что прячь-не прячь, хватай губами последний воздух, кричи чужим красногубым ртом, считай на теле круги и звезды, стремись как в вечность в свое потом — ты уже найден, рожден, отмечен невидимым на двери крестом.

А мы-то думали — время пишет, ползет кривая стальная нить, судьба везде за тобою рыщет, и нету смысла себя хранить, она и в схиме тебя отыщет, и в темном омуте отследит, ухватит, сунет за голенище, забыв погладить и накормить; и был ты нищим и будешь нищим, с души нам, правда что, воду ль пить? Но в этой книге, дружище, чище, чем в ординаторской, ветер свищет, сквозь толщу лет сразу видно днище, и видно, надо обратно жить.
А мы-то думали — время прячет, уйдешь зигзагами по лесам, и значит, выживешь, в настоящем исчезнет все, что оставил там. Не может быть, чтобы он был зрячим и шел всю жизнь по твоим следам. А оказалось — на шее ящик, а он сидит там, совсем не прячась, и ты его туда сунул сам.
А мы-то думали — время значит, хоть что-то значит для тех, кто сам не знает толком, о чем он плачет, и кто к горящим идет кустам, кто дни живет от еды к постели, кто пишет маркером на груди, кто запивает среди недели, кому сказали «встань и иди», кто лечит, тащит и ищет встречи… А время — это октябрь, вечер, и на часах уже без пяти, и ужин стынет, промокли свечи, а ты как дура сиди и жди.